Вопрос о характере российского политического режима — это основа для выработки стратегии, от которой зависит само физическое и политическое выживание коммунистического движения. Ошибка в диагнозе ведёт к фатальной ошибке в тактике: либо к авантюризму и разгрому, либо к неоправданному бегству в подполье и политической капитуляции. Наша задача — дать анализ, который преодолеет ограниченность двух распространённых в левой среде подходов: либерально-обывательского и догматического наклеивания ярлыка «фашизм» на всё подряд и догматического троцкистского (в лице ПКИ) сведения сложной реальности к статичному «бонапартизму».
Современный российский режим похож на салазаризм (авторитарная буржуазная диктатура с дезорганизованным пролетариатом) в статическом снимке, а в динамике движется к фашизму. Но главное не в статичном ярлыке, а в том, куда движется страна и мир.
Почему путинская Россия похожа на салазаризм (анализ статики)
Концепция «салазаризма», разработанная Г. Комаровым и Д. Кожевниковым в статье «Типология реакционных режимов и тактика левых» и несправедливо «упразднённая» после объединения в ОКИ, сохраняет некоторую аналитическую ценность, частично на неё опирается данная статья.
Здесь необходима важная оговорка: используя этот термин, мы не утверждаем буквального тождества путинской России и Португалии 1930-х годов, которые различаются по множеству параметров — от роли колониальной империи до места церкви и структуры экономики.
Тем более не считаем, что нужна “революция гвоздик”. Стоит также отметить, что режим Салазара признаётся многими исследователями фашистским либо полуфашистским, тогда как в статье Комарова и Кожевникова он противопоставляется и бонапартизму, и фашизму.
Речь идёт об общем типе авторитарной буржуазной диктатуры при слабом рабочем движении, который мы для краткости называем салазаристским. Эта концепция описывает специфический тип диктатуры буржуазии, который не является ни классической демократией, ни бонапартизмом (в классическом определении), ни классическим фашизмом в формах Германии и Италии. Режим Антониу Салазара в Португалии (1932–1974) и путинский режим в России объединяет фундаментальная структурная основа: диктатура государственно-монополистического капитала в условиях исторически слабого, атомизированного и деморализованного пролетариата, который в том числе не может отстоять и демократические права в буржуазном строе.
Именно этот фактор — слабость рабочего класса после поражения 1991 года и последующей деиндустриализации — определяет черты режима, сближающие его с португальским «Новым государством», а не с классическими образцами бонапартизма или фашизма как форм авторитарной буржуазной диктатуры.
- Отсутствие необходимости в постоянном лавировании (в отличие от бонапартизма).
Классический бонапартизм, описанный Марксом, возникает при относительном равновесии сил, когда «ни один класс не может одержать верх». Государство в лице «сильной руки» возвышается над схваткой и лавирует. Суть бонапартизма в лавировании государственного аппарата между организованными классами с целью сохранения капиталистического режима. ПКИ, вслед за Тедом Грантом, ошибочно принимает имитацию этого лавирования за его суть. В 2000-е годы социальные подачки и риторика «национального лидера» были не ответом на угрозу снизу, а способом консолидации самой буржуазии и пассивного умиротворения разобщённого населения. Сегодня, когда пролетариат не представляет организованной угрозы, необходимость даже в этой имитации отпала. Режим не балансирует, а администрирует.
Хочу привести на этот счет отрывки классиков и деятетелей: «Бонапартизм есть лавирование монархии, потерявшей свою старую, патриархальную или феодальную, простую и сплошную опору, — монархии, которая принуждена эквилибрировать, чтобы не упасть, — заигрывать, чтобы управлять, — подкупать, чтобы нравиться, — брататься с подонками общества, с прямыми ворами и куликами, чтобы держаться не только на штыке» (В.И. Ленин о бонапартизме)
«По отношению и к рабочим, и к капиталистам бонапартизм отличается тем, что не даёт им дойти до рукопашной. То есть он защищает буржуазию от насильственных нападок рабочих, поощряет небольшие мирные стычки между двумя классами и, кроме того, лишает оба каких-либо следов политической власти. Никакого права на организацию, никакого права на собрания, никакой свободы печати» (К. Маркс о бонапартизме)
«…Когда борьба двух социальных слоёв — имущих и неимущих, эксплуататоров и эксплуатируемых — достигает высшего напряжения, создаются условия для господства бюрократии, полиции, военщины. Правительство становится “независимым” от общества. Вспомним ещё раз: если воткнуть две вилки симметрично в пробку, последняя сможет стоять даже на булавочной головке. Такова схема бонапартизма…» (Л.Д. Троцкий)
Напоминает ли это нынешний режим? Лишь отдельными чертами, что делает аналогию сомнительной.
- Точечные, а не системообразующие репрессии (в отличие от классического фашизма, опирающегося на массовый террор против организованного пролетариата).
Фашизм приходит к власти, уничтожая массовую оппозицию. Его террор тотален и является системообразующим принципом. В России мы видим иную картину. Репрессии, несмотря на их ужесточение, носят избирательный и точечный характер. Уничтожаются или изолируются яркие фигуры, способные стать центрами кристаллизации протеста (политики, журналисты, активисты), но массового террора против социальных групп и крупных организаций не ведётся (пока что). Оппозиционные структуры продолжают существовать в «серой зоне» — не вполне легально, но и не в глубоком подполье, как это было при Гитлере или Муссолини, как примерах классического понимания фашизма. Отчасти это связано с изначальной слабостью самой оппозиции, не носившей угрозу режиму, а также с деполитизацией общества, из-за чего оказалось не нужно применять массовый террор.
Исходя из этого слова различных блогеров об уже наступившем фашизме смотрятся мягко говоря некорректно и напоминают рассказ о мальчике, который кричал: “Волки!”. Этим больны у нас также как некоторые либералы, так и некоторые социалисты и коммунисты.
- Бюрократическая, а не партийно-идеологическая природа власти (в отличие от фашизма Италии, Германии и Испании).
Опорой фашизма обычно является массовая мобилизационная партия и парамилитарные формирования объединяющие разные прослойки общества мелкую буржуазию, часть интеллигенции, заводских рабочих разочаровавшихся в руководстве рабочих партий и отсталые слои рабочего класса под руководством и в угоду крупному финансовому капиталу.
«Единая Россия» — это не массовое движение, а гильдия чиновников, встроенных во властную вертикаль, функциональный аналог салазаровского «Национального союза». Она не мобилизует массы на террор, а служит социальным лифтом для бюрократии капиталистов. В отличие от фашизма, здесь нет и всепроникающей обязательной идеологии. Господствующая эклектика («духовные скрепы», православие, «псевдосталинизм-консерватизм») служит инструментом легитимации, а не тотальным мировоззрением, требующим активного участия в переустройстве мира. Репрессивный аппарат остаётся бюрократическим и полицейским, а не сращивается с партийными штурмовыми отрядами.
С другой стороны это напоминает (лишь напоминает) природу бонапартизма, связанного с возвышением бюрократии и армии буржуазного государства над
- Диктатура государственно-монополистического капитала без корпоративизма.
Как и в Португалии периода Салазара, в России мы видим прямое господство государственно-монополистического капитала. Сращивание власти и собственности происходит не через фашистский корпоративизм (где государство принудительно объединяет рабочих и хозяев в отраслевые синдикаты с принципом вождизма), а через систему прямого бюрократического контроля над ключевыми активами. Интересы олигархических групп обслуживаются напрямую, без необходимости создавать сложные корпоративистские институты для подавления сильного рабочего движения — достаточно стандартного полицейского и законодательного инструментария.
Вывод по статике режима: путинский режим — это реакционная, авторитарная олигархическая диктатура ГМК, выбравшая похожую на салазаристскую форму из-за слабости пролетариата. Это не бонапартизм, потому что ему не нужно лавировать между классами. Это не классический германский или итальянский фашизм, потому что ему не нужен массовый террор и корпоративистские структуры прямой диктатуры самых реакционных представителей финансового капитала. Наиболее близкий ярлык-характеристика в статичной фотографии нынешнего режима — салазаризм по форме, но и это является лишь аналогией, ярлыком, статичной, а не диалектической категорией. Самое главное — в движении, куда и к чему Россия идёт.
Почему Россия движется к фашизму (анализ динамики)
Однако, зафиксировав статическую природу, мы совершим ту же ошибку, что и ПКИ с ярлыком бонапартизма или некоторые блогеры и партии с ярлыком окончательного фашизма, если не увидим главного — вектора движения. Салазаристский или похожий на него режим не является стабильной конечной точкой. Сегодня он переживает процесс глубокой трансформации, и этот процесс — фашизация.
Классический фашизм 1920-30-х годов был реакцией на сильное организованное рабочее движение. Фашизация XXI века в России идёт по иному пути: она возникает не против организованного пролетариата, а в условиях его отсутствия. Слабость пролетариата здесь не причина фашизации, а условие, делающее её возможной без риска немедленного классового отпора. Причиной же является потребность империалистического государства в тотальной мобилизации для войны и страх правящего класса перед надвигающимся системным кризисом. Именно этот механизм — слабость пролетариата как условие, империалистическая война и кризис как причина — запускает процесс перерождения салазаризма в фашизм. Процесс постепенный, не всегда для власти удачный, но тем не менее существующий.
Важно подчеркнуть: фашизация в России — не автоматический и бессубъектный процесс. Правящий класс не монолитен, и внутри него существуют разные фракции с разными взглядами на будущее. Однако доминирующая его часть — прежде всего, сросшаяся с государством ресурсная, строительная, банковская, военно-промышленная буржуазия, «партия войны» и силовой блок, — видя нарастающую слабость режима, его неспособность обеспечить стабильность прежними методами, делает сознательную ставку на фашизацию. Именно эта фракция целенаправленно поощряет ультраправые группировки, насаждает шовинистическую идеологию и готовит для России фашистское будущее как единственный, с её точки зрения, способ удержать власть в условиях обостряющегося кризиса.
Сама система в целом, а не только отдельная фракция буржуазии, готовит правовую основу для перехода к фашизму или иной, более жёсткой авторитарной форме диктатуры олигархов. Репрессивное законодательство, милитаризация общественного сознания, сворачивание остатков гражданских свобод — всё это создаётся как страховочный механизм на случай углубления кризиса, независимо от того, какая именно группировка окажется у руля в решающий момент. Разумеется, существуют части буржуазии, с этим несогласные — компрадорские круги, ориентированные на Запад, или фракции, чьи экономические интересы страдают от разрыва с глобальным рынком. Однако политически они сегодня представляют собой меньшинство, отстранённое от принятия ключевых решений или вынужденное подчиняться общему курсу.
Почему вектор направлен именно на фашизацию?
Отсутствие угрозы снизу открывает путь к наступательной мобилизации. Классический бонапартизм оборонителен, он лавирует, чтобы предотвратить революционный взрыв. Салазаризм, не испытывая такого давления, может долгое время обходиться пассивным конформизмом населения. Но когда перед режимом встаёт экзистенциальная задача — империалистическая война, противостояние с Западом и страх внутреннего кризиса, — одного конформизма мало. Требуется активная идеологическая мобилизация. Атомизированному населению, лишённому классового сознания, предлагается суррогат идентичности в виде нации, империи и образа врага. Не имея перед собой организованного врага в лице рабочего движения, режим может конструировать образ внешнего и внутреннего врага (НАТО, коллективный Запад, «иноагенты», «пятая колонна») и через агрессивный национализм, поддержку ультраправых объединений целенаправленно нагнетать ту самую массовую базу, которой ему раньше не требовалось.
Замена социального подкупа империалистическим реваншизмом. Ресурсов для «покупки лояльности» широких масс, как это было в 2000-е, больше нет. Единственным инструментом легитимации становится империалистическая экспансия, милитаризм и великодержавный шовинизм. Это путь фашизации: война и подготовка к ней требуют не просто послушания, а фанатичной веры. «Спецоперация» стала катализатором, который во много раз ускорил этот процесс.
Целенаправленное формирование «массовой базы реакции». Режим постепенно переходит от опоры исключительно на бюрократию к созданию и поощрению низовых ультраправых движений. Часть буржуазии, осознавая неспособность бюрократической гильдии «Единой России» служить инструментом массовой мобилизации, сознательно вкладывается в альтернативные проекты. Структуры вроде «Русской общины» — это не просто спойлеры и не случайные инициативы, а пробные попытки, зародыши будущей массовой фашистской партии. Им передаётся часть «монополии на насилие» для травли «иноагентов», мигрантов и несогласных. Это ключевой признак фашизации: переход от бюрократического подавления к уличному террору.
Правовая база как основа для тотального подавления. Репрессивное законодательство («об иноагентах», «о фейках», «о дискредитации») создаёт юридическую базу для тотального подавления масс. Важно понимать: эта база создаётся не только под текущие нужды, а как фундамент для будущего. Система в целом, опасаясь углубляющегося кризиса и возможных социальных потрясений, заранее выстраивает правовой каркас, который в нужный момент может быть задействован для перехода к открытой диктатуре. Пока эти нормы применяются точечно, но они уже превратили право в инструмент устрашения. Они являются готовым фундаментом для того, чтобы в решающий момент перейти от точечных репрессий к массовым.
К фашизму в переходном состоянии
Мы находимся именно в процессе фашизации, но окончательная фашистская диктатура ещё не установлена. Об этом говорят отсутствующие пока элементы:
- Отсутствие единой массовой фашистской партии, которая бы заменила чиновничью гильдию.
- Отсутствие тотального, не ограниченного правом террора как системообразующего принципа.
- Сохранение узкого, постоянно сужающегося пространства для полулегальной деятельности.
Последнее требует особого пояснения. В отличие от фашистской Германии, в России пока нет тотального запрета на любую нелояльную активность. Коммунистические кружки, профсоюзные ячейки, локальные инициативные группы продолжают действовать, пусть и под постоянной угрозой репрессий. В тюрьму попадают не все, кто ведёт нелояльную агитацию, а лишь те, кто становится слишком заметен или переходит определённые, всегда подвижные «красные линии». Режим пока предпочитает изолировать «лидеров», а не прочёсывать всю социальную ткань в поисках инакомыслия. Репрессивный аппарат, при всей его мощи, пока не вышел на уровень тотального контроля, характерного для зрелого фашизма. Это окно возможностей крайне узко, оно продолжает сжиматься, но оно объективно существует и отличает нынешнюю ситуацию от установившейся фашистской диктатуры.
Почему «бонапартизм» недостаточен и дезориентирует
В своей резолюции «Духота перед грозой» ПКИ характеризует путинский режим как бонапартистский. Справедливости ради, они не отрицают ни роста ультраправых, ни того, что режим ждут серьёзные потрясения. В их тексте прямо говорится о националистических организациях как о «физической силе политической реакции» и о том, что «террор не сможет подавить противоречия навсегда». Однако именно здесь проходит водораздел между нашим анализом и анализом ПКИ — и это не просто спор о терминах, а содержательная разница, имеющая прямые тактические последствия.
Одно дело — сказать, что у бонапартистского режима нарастают проблемы, в том числе справа. Другое — увидеть в этих процессах не просто «трудности режима», а его качественную трансформацию, движение к новой форме диктатуры. Нарастание проблем у бонапартизма — это количественное изменение: режим сталкивается с вызовами, но остаётся собой. Фашизация — это изменение качественное: режим не просто испытывает давление ультраправых, а сам целенаправленно поощряет их, создаёт для них правовую базу, передаёт им часть монополии на насилие и идеологически перестраивается. Это не «проблема для бонапартизма» — это превращение бонапартизма (или, как мы уточняем, подобия салазаризма) в нечто иное.
Но можно ли назвать режим “предфашистским бонапартизмом” из анализа Троцкого в отношении германского фашизма?
Что такое «предфашистский бонапартизм» по Троцкому?
Анализируя германский кризис начала 1930-х, Троцкий выделил несколько стадий бонапартизма, которые важно упомянуть для контекста анализа ПКИ, для которых Троцкий неоспоримый теоретик:
- Правительство Брюнинга (1930–1932) — «полу- или пред-бонапартистское». Оно еще опиралось на социал-демократию и правила через чрезвычайные законы при формальной поддержке парламента. Это «инкубационный период» бонапартизма.
- Правительство Папена–Шлейхера (1932) — «оформленный бонапартизм». Оно разорвало связь с рейхстагом, опиралось на полицию и армию, «правым локтем на плечо Гитлера», и балансировало между двумя непримиримыми лагерями: пролетариатом и фашистами.
- Фашизм Гитлера (с 1933) — открытая диктатура, опирающаяся на мобилизованную мелкую буржуазию и массовый террор против рабочего класса.
Троцкий подчеркивал: «Правительство Папена было бы невозможно без фашизма. Но фашизм не стоит у власти. А правительство Папена не есть фашизм»
Это и есть «предфашистский бонапартизм» у Троцкого — режим, который возникает накануне фашистской победы (из анализа Германии), балансирует между двумя лагерями (пролетарским и фашистским мелкобуржуазным при поддержке крупного капитала), но уже не может править старыми методами.
Ключевая характеристика такого режима — «комбинированный характер»: он одновременно использует и подавляет фашистское движение, опирается на армию и полицию, но вынужден считаться с существованием сильного организованного рабочего движения (пусть и обезглавленного реформистами).
У нас же опять нет ни организованного рабочего движения, ни необходимости лавирования, ни необходимости сдерживания сильного фашистского движения внутри страны. Потому ни предфашистский, ни обычный классический бонапартизм в марксистском понимании не подходят под описание российского режима.
Называя режим бонапартизмом (пусть и не “предфашистским”), ПКИ оказывается не в состоянии сделать из собственных наблюдений правильный тактический вывод. Если режим сталкивается с растущей угрозой справа, если он поощряет ультраправые группировки и готовит правовую базу для тотального подавления, то это уже не статичный ярлык бонапартизма, а процесс фашизации. А если это процесс фашизации, то правильная тактика — не бегство в подполье, а максимальное использование сужающегося, но ещё открытого окна возможностей. Именно этого ПКИ и не делает, впадая в вопиющее противоречие между своим анализом и своей практикой.
Они на словах говорят «режим лавирует», а на деле действуют так, будто ворота концлагеря за ними уже захлопнулись: сворачивают большую часть публичной деятельности, отказываются от качественных медийных ресурсов, уходят в закрытые чаты и сводят работу к продаже газеты среди своих и студентам на улицах. Это тактика людей, которые характеризуют режим как бонапартизм, а методы подпольной борьбы применяют к нему такие, будто победивший фашизм уже наступил. В этом не просто логическая ошибка, а политическое банкротство, ведущее к добровольной самоизоляции и капитуляции перед врагом, который ещё не победил.
Представители ПКИ не отрицают необходимость пролетарской революции и диктатуры пролетариата, но делают тактические выводы ослабляющие их как “революционную партию”.
Тактический вывод
Российский режим — это не бонапартизм, не застывший «салазаризм» и тем более не наступивший фашизм. Это диктатура капитала, которая в силу слабости пролетариата приняла похожую (лишь похожую по аналогии) на салазаристскую форму авторитарной олигархической диктатуры, но под давлением империалистических противоречий и страха перед системным кризисом активно и целенаправленно движется к фашизму. Окно возможностей сужается с каждым днём.
Наша задача — максимально использовать сужающееся пространство легальной и полулегальной борьбы. Пока фашистская диктатура не установлена окончательно, мы обязаны использовать каждую возможность для агитации, пропаганды и организации масс. Прятаться заранее, когда окно возможностей ещё не закрылось, — значит добровольно отдать общественное поле врагу без боя. Нужно действовать активно и быть в повестке дня, а не замыкаться в себя от мира.
Автор: Мирон